Неточные совпадения
«Это у
злых и старых вдовиц бывает такая чистота», — продолжал про себя Раскольников и с любопытством покосился на ситцевую занавеску перед дверью
во вторую крошечную комнатку, где стояли старухины постель и комод и куда он еще ни разу не заглядывал.
— Какое мне дело, что вам в голову пришли там какие-то глупые вопросы, — вскричал он. — Это не доказательство-с! Вы могли все это сбредить
во сне, вот и все-с! А я вам говорю, что вы лжете, сударь! Лжете и клевещете из какого-либо
зла на меня, и именно по насердке за то, что я не соглашался на ваши вольнодумные и безбожные социальные предложения, вот что-с!
Мне завещал отец:
Во-первых, угождать всем людям без изъятья —
Хозяину, где доведется жить,
Начальнику, с кем буду я служить,
Слуге его, который чистит платья,
Швейцару, дворнику, для избежанья
зла,
Собаке дворника, чтоб ласкова была.
Кто только случайно и умышленно заглядывал в эту светлую, детскую душу — будь он мрачен,
зол, — он уже не мог отказать ему
во взаимности или, если обстоятельства мешали сближению, то хоть в доброй и прочной памяти.
— За то, что вы выдумали мучения. Я не выдумывала их, они случились, и я наслаждаюсь тем, что уж прошли, а вы готовили их и наслаждались заранее. Вы —
злой! за это я вас и упрекала. Потом… в письме вашем играют мысль, чувство… вы жили эту ночь и утро не по-своему, а как хотел, чтоб вы жили, ваш друг и я, — это во-вторых; наконец, в-третьих…
— Но если
во добродетели умрети возможешь, умей умреть и в пороке и будь, так сказать, добродетелен в самом
зле.
Да отнесет сие души вашей зыбление совет мой
во святая ее, да восколеблется она при моем воспоминовении и да буду отсутствен оградою вам от
зол и печалей.
Тебя облек я
во порфиру
Равенство в обществе блюсти,
Вдовицу призирать и сиру,
От бед невинность чтоб спасти,
Отцом ей быть чадолюбивым,
Но мстителем непримиримым
Пороку, лже и клевете;
Заслуги честью награждати,
Устройством
зло предупреждати,
Хранити нравы в чистоте.
И свеча, при которой она читала исполненную тревог, обманов, горя и
зла книгу, вспыхнула более ярким, чем когда-нибудь, светом, осветила ей всё то, что прежде было
во мраке, затрещала, стала меркнуть и навсегда потухла.
«Но могу ли я верить
во всё, что исповедует церковь?» думал он, испытывая себя и придумывая всё то, что могло разрушить его теперешнее спокойствие. Он нарочно стал вспоминать те учения церкви, которые более всего всегда казались ему странными и соблазняли его. «Творение? А я чем же объяснял существование? Существованием? Ничем? — Дьявол и грех? — А чем я объясняю
зло?.. Искупитель?..
— Вы знаете, — продолжал Сильвио, — что я служил в *** гусарском полку. Характер мой вам известен: я привык первенствовать, но смолоду это было
во мне страстию. В наше время буйство было в моде: я был первым буяном по армии. Мы хвастались пьянством: я перепил славного Бурцова, воспетого Денисом Давыдовым. Дуэли в нашем полку случались поминутно: я на всех бывал или свидетелем, или действующим лицом. Товарищи меня обожали, а полковые командиры, поминутно сменяемые, смотрели на меня, как на необходимое
зло.
В стремлении своем упрощать непонятное Клим Самгин через час убедил себя, что Лютов действительно человек жуликоватый и неудачно притворяется шутом. Все в нем было искусственно,
во всем обнажалась деланность; особенно обличала это вычурная речь, насыщенная славянизмами, латинскими цитатами,
злыми стихами Гейне, украшенная тем грубым юмором, которым щеголяют актеры провинциальных театров, рассказывая анекдоты в «дивертисментах».
Лошади подбежали к вокзалу маленькой станции, Косарев, получив на чай, быстро погнал их куда-то
во тьму, в мелкий, почти бесшумный дождь, и через десяток минут Самгин раздевался в пустом купе второго класса, посматривая в окно, где сквозь мокрую тьму летели
злые огни, освещая на минуту черные кучи деревьев и крыши изб, похожие на крышки огромных гробов. Проплыла стена фабрики, десятки красных окон оскалились, точно зубы, и показалось, что это от них в шум поезда вторгается лязгающий звук.
Так, молча, он и ушел к себе, а там, чувствуя горькую сухость
во рту и бессвязный шум
злых слов в голове, встал у окна, глядя, как ветер обрывает листья с деревьев.
Климу давно и хорошо знакомы были припадки красноречия Варавки, они особенно сильно поражали его
во дни усталости от деловой жизни. Клим видел, что с Варавкой на улицах люди раскланиваются все более почтительно, и знал, что в домах говорят о нем все хуже,
злее. Он приметил также странное совпадение: чем больше и хуже говорили о Варавке в городе, тем более неукротимо и обильно он философствовал дома.
— Я говорю Якову-то: товарищ, отпустил бы солдата, он — разве
злой? Дурак он, а — что убивать-то, дураков-то? Михайло — другое дело, он тут кругом всех знает — и Винокурова, и Лизаветы Константиновны племянника, и Затесовых, — всех! Он ведь покойника Митрия Петровича сын, — помните, чай, лысоватый,
во флигере у Распоповых жил, Борисов — фамилия? Пьяный человек был, а умница, добряк.
Самгин встал у косяка витрины, глядя направо; он видел, что монархисты двигаются быстро,
во всю ширину улицы, они как бы скользят по наклонной плоскости, и в их движении есть что-то слепое, они, всей массой, качаются со стороны на сторону, толкают стены домов, заборы, наполняя улицу воем, и вой звучит по-зимнему —
зло и скучно.
«Одиночество. Один
во всем мире. Затискан в какое-то идиотское логовище. Один в мире образно и линейно оформленных ощущений моих, в мире
злой игры мысли моей. Леонид Андреев — прав: быть может, мысль — болезнь материи…»
Нет спора, что можно и даже должно давать народам случай вкушать от плода познания добра и
зла, но нужно держать этот плод твердой рукою и притом так, чтобы можно было
во всякое время отнять его от слишком лакомых уст.
Трудно было дышать в зараженном воздухе; стали опасаться, чтоб к голоду не присоединилась еще чума, и для предотвращения
зла, сейчас же составили комиссию, написали проект об устройстве временной больницы на десять кроватей, нащипали корпии и послали
во все места по рапорту.
Но торжеством его искусства была одна картина, намалеванная на стене церковной в правом притворе, в которой изобразил он святого Петра в день Страшного суда, с ключами в руках, изгонявшего из ада
злого духа; испуганный черт метался
во все стороны, предчувствуя свою погибель, а заключенные прежде грешники били и гоняли его кнутами, поленами и всем чем ни попало.
— Да, но он
зол. Он надо мной смеялся. Он был дерзок, Алеша, — с содроганием обиды проговорил Иван. — Но он клеветал на меня, он
во многом клеветал. Лгал мне же на меня же в глаза. «О, ты идешь совершить подвиг добродетели, объявишь, что убил отца, что лакей по твоему наущению убил отца…»
Сколько, например, надо было погубить душ и опозорить честных репутаций, чтобы получить одного только праведного Иова, на котором меня так
зло поддели
во время оно!
Во-вторых, о больших я и потому еще говорить не буду, что, кроме того, что они отвратительны и любви не заслуживают, у них есть и возмездие: они съели яблоко и познали добро и
зло и стали «яко бози».
Нелюбовь к истине определяется не только нигилистическим или скептическим к ней отношением, но и подменой ее какой-либо верой и догматическим учением,
во имя которого допускается ложь, которую считают не
злом, а благом.
Война есть страшное
зло и глубокая трагедия, но
зло и трагедия не
во внешне взятом факте физического насилия и истребления, а гораздо глубже.
Зло оправдывается
во имя добра.
И в нашей литературе указывали на то, что немцы обнаружили не только жестокость и волю к господству и насилие, но и чувство долга, патриотизм, огромную самодисциплину, способность к самопожертвованию
во имя государства, что само
зло делают они, оставаясь верными моральному категорическому императиву.
Да и неправдоподобно, чтобы мы были
во всех отношениях лучше немцев и чтобы враги наши были такими уж низкими злодеями и воля их целиком была отдана неправде и
злу.
Нет ничего более
злого, чем стремление осуществить
во что бы то ни стало благо.
— Ты разбудил меня… Я будто спала; всех вас, тебя, бабушку, сестру, весь дом — видела как
во сне, была
зла, суха — забылась!..
Рассердит ли его какой-нибудь товарищ, некстати скажет ему что-нибудь, он надуется, даст разыграться
злым чувствам
во все формы упорной вражды, хотя самая обида побледнеет, забудется причина, а он длит вражду, за которой следит весь класс и больше всех он сам.
У ней глаза горели, как звезды, страстью. Ничего
злого и холодного в них, никакой тревоги, тоски; одно счастье глядело лучами яркого света. В груди, в руках, в плечах,
во всей фигуре струилась и играла полная, здоровая жизнь и сила.
И вдруг — сначала в одном дворе, а потом и в соседних ему ответили проснувшиеся петухи. Удивленные несвоевременным пением петухов, сначала испуганно, а потом
зло залились собаки. Ольховцы ожили. Кое-где засветились окна, кое-где
во дворах застучали засовы, захлопали двери, послышались удивленные голоса: «Что за диво! В два часа ночи поют петухи!»
— Миленький мой, ты
во второй раз избавляешь меня: спас меня от
злых людей, спас меня от себя самой! Ласкай меня, мой милый, ласкай меня!
Поэтому смерть, установляющая естественную прерывность
во всех человеческих делах, а также налагающая неизбежную печать и на все человеческое творчество, спасает человека и от непрерывности в творчестве
зла, а тем ослабляет, парализует его силу.
По определению св. Максима Исповедника, «
зло и не было и не будет самостоятельно существующим по собственной природе, ибо оно и не имеет в сущем ровно никакой сущности, или природы, или самостоятельного лика, или силы, или деятельности, и не есть ни качество, ни количество, ни отношение, ни место, ни время, ни положение, ни действие, ни движение, ни обладание, ни страдание, так чтобы естественно созерцалось в чем-либо из сущего, и вовсе не существует
во всем этом по естественному усвоению; оно не есть ни начало, ни средина, ни конец».
Впрочем, не имея интуиции ангельского времени, человек не может отваживаться на утверждения о том, возможен ли
во времени обратный поворот к добру для
злых духов или их раскаяние.
Не злы и животные, и нет
зла во всей природе, — оно лишь в том, что она не достигает своего совершенства (IV, 26) [Там же.
Во 2‑й главе заповедь о древе познания добра и
зла, правда, предшествует созданию жены, но едва ли это можно рассматривать как изменение смысла повествования первой главы, а скорее как указание на опасность от искушения, возможного через жену.].
Посему не доискивайся
зла во вне, не представляй себе, что есть какая-то первородная
злая природа».
Последнего лишены
злые духи, потому что они находятся
во мраке; божественные же духи преисполняются им, а посему и называются вторым светом и истечением первого света.
Ему хочется, чтобы тот свет Фаворский, рассеянные лучи которого он уловляет в фокусе своего творчества, просиял
во всем мире и явил свою космоургическую силу в спасении мира от «мира сего» с его безобразием и
злом.
Может, Бенкендорф и не сделал всего
зла, которое мог сделать, будучи начальником этой страшной полиции, стоящей вне закона и над законом, имевшей право мешаться
во все, — я готов этому верить, особенно вспоминая пресное выражение его лица, — но и добра он не сделал, на это у него недоставало энергии, воли, сердца. Робость сказать слово в защиту гонимых стоит всякого преступления на службе такому холодному, беспощадному человеку, как Николай.
К. Аксаков с негодованием отвечал ему тоже стихами, резко клеймя
злые нападки и называя «Не нашими» разных славян,
во Христе бозе нашем жандармствующих.
Он понял их печальным ясновидением, догадался ненавистью, местью за
зло, принесенное Петром
во имя Запада.
Во многих книгах я развивал свою философию свободы, связанную и с проблемой
зла, и с проблемой творчества.
Если Бог-Пантократор присутствует
во всяком
зле и страдании, в войне и в пытках, в чуме и холере, то в Бога верить нельзя, и восстание против Бога оправдано.
Когда в исторической перспективе начинают говорить и писать об умерших дурно и даже считают долгом так говорить
во имя правды, то потому, что умерший тут возвращается к земной истории, в которой добро перемешано со
злом, свет с тьмой.
Славянофилы не любили государства и власти, они видели
зло во всякой власти.